Часовой Дом De Witt

Имя DeWitt зазвучало в часовом мире всего пару-тройку лет назад. И звучало сразу же мажорными аккордами престижных усложнений, удивляя собирателей хитроумной микромеханики и видавших виды экспертов.

О том, как и почему возникла молодая марка и где рождаются хитроумные патентованные узлы линейки Academia, нам рассказал создатель и хозяин Дома DeWitt г-н Жером де Витт.

–    Г-н де Витт, я слышал, в вас течет русская кровь. Это правда?

–    Да, мой отец был русским. Его предки приехали в Россию из Европы в 1648 году, а сам он покинул вашу страну в 1919 году, после известных событий.

–    С семьей русского премьер-министра Сергея Витте вас что-то объединяет?

–    Отец был его двоюродным братом, но ветви их генеалогического древа располагались слишком далеко друг от друга и долго не пересекались. Витте сделал себя практически с нуля; наша же семья была очень состоятельной, занимала высокое социальное положение и жила, в общем-то, беззаботной жизнью. Мне грустно говорить об этом, но наша семья пошла на контакт с Витте, когда тот уже стал известным человеком и до его смерти оставались считанные месяцы. Достижения Витте в российской экономике трудно переоценить: это был великий государственный ум.

–    Отца помните хорошо?

–    Достаточно не плохо, хотя я родился когда ему было уже 70.

–    Не может быть!

–    Именно так! И у меня к тому же было 15 братьев и сестер, причем я родился не последним — ещё двое появились после меня. Он был белым офицером, полковником, помощником генерала Маннергейма — наверняка вы слышали о таком.

–    Финского военачальника, построившего «линию маннергейма»?

–    Его самого. До революции он служил в русской армии, и отец был приписан к его штабу. Понятно, что он не мог остаться в России, и потому сначала уехал в Италию, откуда перебрался в Грецию, из которой перебрался на Мальту, а с Мальты — на Кипр. Потом ещё были Югославия и Болгария, а в Париж он добрался лишь к 1925 году. Там жил его двоюродный брат, архитектор по специальности, который взял его в помощники. Так отец овладел гражданской профессией и начал новую жизнь. Позднее он женился на моей матери, ведущей свою родословную от семьи Наполеона Бонапарта.

–    Почему вы так охотно говорите о своих французских корнях и почти никогда не упоминаете русские?

–    Начну из далека. Мой отец писал мемуары и любил читать чужие воспоминания. Однажды он узнал об одном русском публицисте, писавшем о смутном революционном и послереволюционном времени, и купил одну из его книг. Прочитав её, он произнес всего два слова: «Сукин сын!» Я , конечно, поинтересовался, что это значит, и он сказал, что автор не знает, о чем пишет, потому что не жил в то время, и что все написанное — неправда. Фамилия автора была Солженицын. Отец вычитал книгу с карандашом, а потом писал Солженицыну письмо, которое начиналось, представьте себе, со слов «сукин сын». В письме было подробно изложено, что адресат слишком молод, чтобы писать о революции серьезные книги. Спустя какое-то время Солженицын прислал ответ, в котором приглашал отца в гости в качестве источника достоверной информации. И отец с ним встретился в ходе визита Солженицына в Швейцарию в начале 1970-х. Вернулся он счастливым и с диктофоном philips. Диктофон подарил ему Солженицын, чтобы отец записывал свои мысли о былом и ежедневно отсылал ему по одной 60-минутной кассете. «Он оказался очень милым человеком, - сказал отец, - совсем не таким, каким я его себе представлял». Так вот, отвечая на ваш вопрос: русская летопись нашей семьи полна подобных личных, интимных историй, которые ещё не стали историей в глобальном масштабе, пригодной для всеобщего обсуждения. Я сам был в России однажды, в 1971 году, притом произошло это при весьма необычных обстоятельствах. Я приехал на автобусе из Финляндии в составе группы финских туристов, не имея при себе никаких документов.

–    Почему?

–    Потому что боялся, Отец мне постоянно внушал, что если я окажусь в СССР, меня поймают и сошлют в Сибирь. Я не отставал от финнов ни на шаг и постоянно ждал неприятностей. Но страхи оказались напрасными: мне очень понравилось, очень. Фантастически красивая страна. Сегодня мне хотелось бы поехать туда снова, посмотреть, как там все изменилось, повидаться со своими родственниками, живущими в Москве. Я слышал, у вас появился небольшой музей лошадей имени Витте (наша семья занималась коневодством), куда тоже хотелось бы заглянуть.

–    Вы поддерживает отношения с вашими московскими родственниками?

–    К сожалению, нет. Все время занимает бизнес. Каждый раз я говорю себе: в следующем году обязательно навещу их, и каждый раз откладываю все на потом. А ведь я уже не молод...

–    Когда вы начали заниматься часами?

–    В 1999 году. Я познакомился с одним часовщиком (Седриком Йонером. - А.В.) и стал работать с ним над созданием собственной коллекции. Но такое сотрудничество требовало очень больших денежных вливаний, и в итоге мы расстались. Скажу откровенно, первый  опят оказался крайне неудачным. После того как мы расстались, на моем «попечении» осталось шесть мастеров, которые убедили меня не бросать начатое и попытаться сделать что-то собственными силами. Сперва я отказывался, ссылаясь на отсутствие профессионализма, но они сумели меня убедить.

–    Кстати, касаемо вашего сотрудничества с Йонером. Ходят слухи, что вы разошлись с ним очень не по-доброму и едва ли не обанкротили его. Насколько они соответствуют действительности?

–    Нет, мы расстались мирно, каждый из нас получил, что хотел: недавно мы подписали все бумаги и окончательно уладили формальности. Насколько я знаю, он сейчас вплотную занят своей новой коллекцией.

–    Почему вообще вы решили попробовать себя в часовом ремесле?

–    Я живу в Швейцарии, я пенсионер — разве этого не достаточно? (Смеется.) Просто я всю жизнь занимался тем, что искал нужных специалистов, сводил их вместе и осуществлял с их помощью строительные проекты разного уровня сложности. Похоже на игру в большой конструктор Lego. Примерно тем же самым я занимаюсь в часовом бизнесе. Я профессиональный организатор.

–    А в детстве вы не мечтали о славе кабинотье?

–    Когда мне было 7 лет, я вытащил из ящика комода старинные часы, одни из примерно двухсот экземпляров коллекции, принадлежавшей семье наполеона. Поскольку я был любопытным ребенком, то взял отвертку и открутил несколько винтиков. Через пару минут я услышал характерный звук «брдумммм!», и содержимое «луковицы» высыпалось на пол. Я собрал все детальки и попытался запихнуть их обратно, и именно в этот момент в комнату вошли родители. Я не знал, как правдоподобнее обосновать разрушение музейной ценности, и тогда отец взял конверт, написал на нем моё имя, сложил в него останки часов и, запечатав, сказал: « Когда мы умрем, это будет твоим наследством». По большому счету, он оказался прав.

–    В каком состоянии пребывает «наследство» сегодня?

–    Я отдал конверт мастерам и спросил, смогут ли они собрать его содержимое в работающее целое. Для них это оказалось совсем несложным делом, и сейчас часы находятся в моей коллекции.

–    Какой, кстати, бренд?

–    Breguet. Что несколько странно, учитывая тот факт, что 70 процентов часов из коллекции вообще никак не маркированы. В прошлом это просто не было принято.

–    Кто делает механизмы для De Witt?

Я предпочитаю покупать механизмы в разобранном состоянии у разных производителей.

Продолжение следует...